Category: религия

Кто курирует Малофеева, Юрина, Стрелкова и "Русскую весну"?

       «Наши же задачи — простые. Понимая всё эту картину и твердо зная, что эти силы гораздо мощнее, чем мы... И вообще, извините, но пахнет последними времена от этих рисунков. Понимая, что следующее свержение власти будет иметь уже не чисто либеральный, а либерально-белый характер, что они готовят смычку, и именно об этом говорит Буковский, когда он говорит о том, что рано или поздно на улицу выйдут люди пошпанистее. Понятно, кто имеется в виду. Они провели тут пробу опять на Манежной. Понимая, что с этой стороны будут цсковские болельщики, понимая, что это всё грядет и что они ведут великую перегруппировку сил с тем, чтобы впустить уже другие элементы... Они не могут работать с чистыми либералами- «креативные» хомячки не работают, надо запустить кого-то еще.

Вы должны понять, что этот «кто-то еще» — это то же самое, рассылающее Сванидзе и Пивоварову свои «телеги». Это то же самое с точки зрения международных фондов и всего прочего. И это та же сила, которая двигает это вперед, перегруппировывая войска, изменяя направления. Никакой разницы нет. Опять Николай Карлович, опять Пивоваров — я имею в виду, не как конечная инстанция, а как маркёр. Ничего другого не нужно. Под масками монархизма, православия и всего прочего — те же хари, натурально. Но они могут что-то к себе привлечь и они готовят вторую версию Болотной и т.д.

Наличие какого-то оппозиционного движения, способного что-то отстаивать с патриотической позиции на улице, для них смертельно. Наличие какой-то автономной стратегии и еще апелляции к демократии, к гражданскому обществу, для них смертельно.
Им нужно, чтобы мы либо оказались слабенькие и чуть-чуть подвывали в ответ на то, что какие вензеля будет изображать власть, либо перешли в режим Удальцова. Выход в режим этого гражданского действия и всего прочего, и в режим одновременного существования на улице и в концептуальном пространстве — для них смертелен.
(с) С.Кургинян 27 мая 2013         

Collapse )

Взгляд военной антропологии на Ислам.

Целесообразность обращения к данной теме диктуется и необходимостью развенчания некоторых научных подходов, в которых скептически оцениваются роль и влияние арабского мира на развитие мировой цивилизации. В зарубежной научной литературе укоренилась концепция европоцентризма, считающая столбовой дорогой развития философской и педагогической мысли только Европу, отрицая, по существу, все куль турные достижения Востока. Западные исследователи пытаются отрицать тот важный исторический факт, что эпоха Возрождения Европы многим обязана культурным традициям арабо-мусульманского региона, изображая дело так, будто все положительное в области науки, искусства шло только с Запада, а все консервативное и иррационалистическое с Востока. Выявлению несостоятельности таких утверждений может, в частности, способствовать изучение и научный анализ истории педагогической мысли и практики арабо-мусульманских стран, опыта подготовки многих поколений воинов.

“Необходимо отвергнуть примитивный европоцентризм, имеющий обыкновение третировать все не западные культуры как варварство, окончательно разоблачить его гегемонистскую установку на выстраивание одномерной “лестницы мировых культур”, где Западу безусловно принадлежит лидирующее место”9.

Когда-то средневековая Европа вынуждена была ввести образовательные стандарты ради того, чтобы в кратчайшие сроки выйти из мрака невежества. Такая необходимость диктовалась отставанием Запада от Востока в развитии общественной мысли. Принудительно заставив своих жителей стать носителями вполне определенных профессиональных качеств, что достигалось конвейерным методом привития им стандартных знаний, Европа резко ускорилась в своем развитии. Правда, стандартизация людей и их мировоззрения вынудила общество развиваться по технократическому пути по аналогии с техническими системами, создающимися на основе технических стандартов10.

Просвещенный же Восток в системе образования своих жителей основывается не на массовости и штампах посредственности, а на индивидуальном подходе к учащимся. Такой подход - единственно известный человечеству способ максимального раскрытия природных дарований людей. И все-таки Восток уступил Западу в освоении геополитического ландшафта. Почему? Механистическая модель западного общества культивирует агрессивность, как необходимый элемент своего жизнеустройства. Главенство моральных принципов жизни на Востоке не предполагает вскармливание агрессивности внутреннего мира человека. Восток тонок и мудр. Восточные люди знают, что внешнее доминирование в чем-либо еще не означает внутреннего главенства. Отсюда возник образ “колосса на глиняных ногах”, часто применяемый при характеристике явлений, внешний блеск которых скрывает внутреннее разложение.

Современный Запад медленно, но верно дрейфует в сторону того, к чему на Востоке пришли еще в средние века: в западной системе образования все более делается упор на индивидуальность. Каждый волен знать то, что ему подсказывает его природа. Для развития человечества важна многоцветная палитра талантов его представителей, а не серая рать биороботов.

Collapse )


Почему же Бог, в романе Булгакова, так жесток к Мастеру?




"Одна из уловок духовного зла - это смешать понятия,

запутать в один клубок нити разных духовных крепостей и тем создать

впечатление духовной органичности того, что не органично и даже

антиорганично по отношению к человеческому духу" (c)
архиепископ Иоанн (Шаховский)



    Прочитал интересный пост antiseptic http://antiseptic.livejournal.com/876120.html  в котором звучит вопрос: "Почему же Создатель, в романе Булгакова, так жесток к Мастеру, к образу и подобию своему, к творческому человеку?"

По моему мнению, Мастер заслужил АД, т.к. написал роман, в котором отрицается истинность Евангелия и создается иной образ Христа- Спасителя. Мастер еще легко отделался.

1) Мастер отвергает истинность Евангелия устами своего героя.

Нельзя не заметить реплику Иешуа по поводу записей его ученика Левия Матвея: "Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. /.../ Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты Бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал" .

И без реплики этой – различия между Писанием и Ершалаимскими главами столь значительны, что нам помимо воли нашей навязывается выбор, ибо нельзя совместить в сознании и душе оба текста. ( Роман М&М промыл мозги и консервативной и либеральной интеллигенции. Зазнобин ( КОБ) отринул Евангелие потому, что его выдумали "Левии Матвеи", то бишь евреи:)   Я тут постил на похожую тему  )

Доверие к записям ученика подорвано изначально самим учителем. Если не может быть веры свидетельствам явных очевидцев – что говорить тогда о позднейших Писаниях? Да и откуда взяться правде, если ученик был всего один (остальные, стало быть, самозванцы?), да и того лишь с большой натяжкой можно отождествить с евангелистом Матфеем. Следовательно, все последующие свидетельства – вымысел чистейшей воды.

2) Мастер создает иной образ Спасителя.

Мастер, устами Иешуа, утверждает, что отцом Иешуа был человек - сириец, а не Бог:   "Как Отец знает Меня, так и я знаю Отца" (Ин. 10,15), – свидетельствовал Спаситель перед Своими учениками. "...Я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...", – утверждает бродячий философ Иешуа Га-Ноцри на допросе у пятого прокуратора Иудеи всадника Понтийского Пилата
  

Collapse )

NEVERMORE

Оригинал взят у collectrix в NEVERMORE


На его могиле следовало бы написать: «Вы, все те, кто пылко стремился открыть законы своего бытия, те, кто жаждал познать бесконечное, вы, чьи попранные чувства искали страшного утешения в вине и разгуле, молитесь за него! Теперь, освобожденный от плоти, очищенный от греха, воспаряет он среди сонма созданий, существование которых он предвосхитил; молитесь за него, всевидящего и всезнающего, ибо он станет вашим заступником».
Шарль Бодлер. Эдгар Аллан По


29 января 1845 года в газете New York Evening Mirror было опубликовано стихотворение Эдгара Аллана По «Ворон». Произведение это сразу принесло автору и славу, и известность.

Collapse )

Творчество как путь к бессмертию

        Унамуно – мыслитель экзистенциально-религиозный, развивавший идеи персонализма, воспринял многие мысли Паскаля и глубоко чтил Кьеркегора. Выступил с критикой абстрактного человека философской классики («ни отсюда, ни оттуда, ни из той эпохи и не из этой, не имеющий ни пола, ни родины, в конечном счете, просто идея»), противопоставив ему в качестве субъекта философии конкретного человека «из плоти и крови» , как несущего в себе универсум и являющегося универсумом.

      
          Человек для Унамуно – существо не только мыслящее, но и чувствующее, определяющим его чувством является мучительная жажда бессмертия, потребность «безгранично распространиться в пространстве и бесконечно продолжиться во времени», стремление быть «либо всем, либо ничем» . Отсюда центральная проблема: соотношение конечности человека и бесконечности мира, проблема смерти и бессмертия; «жажда Бога», определяющая безвыходную драму, порождающая «боль». Общение человека с другим («ближним») определяется необходимостью ощутить его боль и разделить с ним его жажду бессмертия. Общая боль выливается в любовь к человеку как «ближнему», в основе которой лежит сострадание.

        
Воспринимавший философское творчество в единстве с экзистенциальным бытием его носителя, Унамуно считал, что каждый крупный мыслитель (пример – Кант) встает перед этой проблемой. Стремление человека к бессмертию он определял как «субстанцию его души», толкуя это понятие как «тайну жизни» каждого человека, связанную с общей «тайной Человечества», которая и есть «конечная и вечная субстанция». Наполняя понятие субстанции философско-поэтическим содержанием, Унамуно стремился подчеркнуть антинатуралистичность в понимании человека, незаданность и целостность его бытия.     

Collapse )

Правда о Тибете, или - Так вот ты какая, Шамбала ......

Оригинал взят у terrao в Правда о Тибете, или - Так вот ты какая, Шамбала ......
Для многих Тибет это - "райский уголок с благородными монахами", "светлой религией", "мудрыми правителями" и "бесконечно трудолюбивым верным народом". Однако........



Тибет

Тибет. Западная пропаганда вбила в голову странное клише "оккупация Тибета". Запад мягко забыл, что почти тысячу лет до 1959 года Тибет был частью Китая, и только несколько десятилетий японской оккупации и гражданской войны находился вне юрисдикции центрального китайского правительства.

Если кратко, то и в 1959 особой надобности в "оккупации" у Китая не было. Надобность появилась, когда США сообразили, что ракета средней дальности, помещенная на высокогорье на 4-5 тысяч метров над уровнем моря, превращается в ракету очень высокой дальности..Collapse )

Колонны фашистского интернационала. "Железная гвардия" Зелинского ( Кодряну ).

Чирила Чиунту, румынский эмигрант, который прорабо­тал более тридцати лет на сталелитейных заводах в Канаде. Постоянный прихожанин румынской православной церкви, Чиунту, уйдя от дел, проводит остаток своих дней в высотном жилом доме в городе Виндзоре (Канада).

В США, Канаде, Южной Америке и Западной Европе се­годня действует тайная сеть групп легиона Михаила арханге­ла. В легион, также называемый Железной гвардией, входят румынские эмигранты и их потомки. Называя себя легионерами или гвардейцами, они регулярно устраивают сборища, под­держивая связь между собой через расположенные в этих ре­гионах румынские приходы православной церкви. Но леги­он - это не общество и не религиозная организация. Это, прежде всего, легион смерти.

Из Мадрида, из усиленно охраняемого здания, легионом управляет старый человек с унылыми глазами, которого зо­вут Хория Сима. Чиунту являлся его главным помощником в Северной Америке.

Будучи представителем легионеров Виндзора, где больше всего сконцентрировано румынских эмигрантов, Чиунту явля­ется очень влиятельной фигурой в Железной гвардии, что так­же объясняет и его сильные позиции во Всемирной антиком­мунистической лиге. В 1981 году он входил в состав румын­ской делегации на 14«ю ежегодную конференцию лиги, кото­рая состоялась на Тайване. Чиунту также присутствовал на конференциях лиги в Вашингтоне и Люксембурге и только из-за болезни не приехал на конференцию в Сан-Диего в 1984 году.

Другие, очевидно, постарались бы скрыть свое членство в печально известной организации, но только не Чиунту. Дет­ройтский репортер, встречавшийся с ним в 1980 году, так описывает его дом:

"Стены маленькой квартиры увешаны флагами и тканы­ми полотнищами. Национальный флаг старой Румынии, сочетающий красный, желтый и голубой цвета, висит над телеви­зором. В центре флага вышиты три горизонтальные и три вер­тикальные пересекающиеся линии - символ Железной гвар­дии. Тем же символом украшены обои и маленькие вышитые салфетки. Повсюду книги, на многих переплетах которых крест Железной гвардии. Зеленая военная рубашка свисает со спинки стула".

Чиунту очень гордится своим положением в легионе и бо­лезненно воспринимает критику в его адрес. „Большинство рассказов о легионе, с некоторыми исключениями, это полное искажение правды и событий, - писал он одному из авторов в 1985 году. - Те, кто писали о движении, не смогли набраться храбрости и объективно восстановить истину. Они постоянно обманывали английский и американский народы".

Деятельность легиона по-прежнему строится на покло­нении Корнелию Кодряну, который в 1927 году буквально вырвался из неизвестности на белом коне, сжимая револь­вер в одной руке и крест в другой. Он был „капитанулом" (главой) легиона Михаила архангела и посвятил себя „очище­нию Румынии от евреев, иностранцев и масонов". „Прежде чем встать у руля государства, мы должны создать новую Румынию, без пороков и недостатков" - так говорил Код­ряну.

Кодряну, красивый мужчина и красноречивый оратор, призывал представителей авторитарного национализма осуще­ствить духовное возрождение и очищение, и его последовате­ли, а среди них и Чирила Чиунту, впадали в жуткий мисти­цизм от его фашистского католицизма. Одетые в зеленые ру­башки с серебряными крестами, легионеры давали кровавые обеты своим товарищам и своему „капитанулу". Каждый клялся отомстить за смерть члена легиона любыми средства­ми, включая и убийство.

Collapse )

Трагические заблуждения КОБ

Дабы разобраться, что лежит в основе мировоззрения= философии КОБ (концепция общественной безопасности) послушал недавно одного из их лидеров - Зазнобина:

https://soundcloud.com/user299018589/xkdpsuotl1pi

    Привожу текст с небольшими сокращениями. Прямая речь Зазнобина выделена жирным , мои коментарии - так)

Зазнобин: "Роман Мастер и Маргарита (Далее М&М) - бессмертный роман, Это роман 20-го столетия (1 место)."

( Настоящее Евангелие - искажено евагелистами - говорит автор, ссылаясь на роман Булгакова и приводя примеры из него в кач-ве док-ва. Слушайте выше ).

"Так Булгаков открыл возможность показать то, что было давно 1300 лет назад сказано в Коране: « Тем кому было дано нести Тору, подобно ослу, несущими книги. скверне подобии людей, они даже не скоты, а хуже скотов...» «О обладатели Писания, есть те, кому дается Откровение: Иисус, Муххамед, Моисей, а есть те, которые за ними записывают.» «Ни Иисус, не Муххамед, ни Моисей сами ничего не писали». «О обладатели Писания, сами вы ни на чем не держитесь, пока не поставите прямо Тору и Евангелие». ( Т.е. пока не уберете все искажения оттуда.) Русские люди, читая священное Писание, а оно появилось на русском яхыке только во 2-й половине 19 века,  быстро обнаружили многое, то чего не Западе не замечалось: и то, что там 2 разных Бога, и доктрину второзакония Исайи... Не мы ее открыли... Нечволодов, генерал академии генерального штаба впервые о ней заговорил. Мы только продолжили эту эстафету. И осудили ростовщичество". По мнению автора впервые «искажения» Евангелия заметил не богослов, а генерал академиии генерального штаба  А. Д. Нечволодов в 19 векею .  (о нем ниже).  Православие ( и построенная на нем русская культура) всегда отрицательно относилось к наживе, стяжательству и ростовщичеству с самого начала, а не с 19 века. Прямо просится на язык пословица: Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник". Генералов Нечволодова и Зазнобина это не смущает.

"Если в 90-х годах я спрашивал: Поднимите руки, кто читал М&М? Ну поднимали из 40 человек  5-10. Сейчас все поднимают, и студенты и школьники.  А вы попробуйте школьников заставить прочесть Евангелие? Т.е. наше общество на уровне подсознания, благодаря Булгакову, свой выбор мировоззренческий сделала. На уровне подсознания - раскола нет, надо его закрепить только на уровне сознания."
Браво-браво-браво!  На уровне подсознания у скотов с Дъяволов раскола нет. Сколько ходит молодежи на лекции Зазнобина :) Кураев, известный либеральный деятель РПЦ, оценивает роман так:

Перевожу (ИМХО): Булгаков написал свой гнотический роман эзоповым языком , а 85% русской молодежи  не поняла "доведения до абсурда", а восприняла как есть и устремилась к Дъяволу, а не к Христу после массового издания романа в годы Перестройки. ( А цель-то была у Булгакова, по словам Кураева, популяризовать Христа для масс, оказывется! Неужели? ).   Но вину за то, что молодежи стала нравится дъявольщина, Кураев возлагает на них самих!!! Ибо читатели - бескультурны и это их вина!. Когда человек лжет самому себе, его легко поймать. Вот Кураев говорит, рассуждая о романе, что Свет сильннее тьмы и непродвинутые читатели, мол, не так поняли Булгакова. Вот толстопузый и вальяжный убеждает о победе Света над Тьмой:

И сравните с более поздним высказыанием Андрея Кураева: Христианство - едва ли не единственное мировоззрение на земле, которое убеждено в неизбежности своего собственного исторического поражения. Христианство возвестило одну из самых мрачных эсхатологий; оно предупредило, что в конце концов силам зла будет "дано вести войну со святыми и победить их" (Откр. 13,7). Евангелие обещает, что врата ада не смогут одолеть Церковь, что Церковь непобедима. Но "непобедимое" не означает обязательно "победоносное"

Как когда же вы были искренни Андрей Кураев, а?  :)

Collapse )

Восстание против Ада. Апокатастасис - 3

      Читатель вправе указать мне на то, что мои рассуждения не менее обтекаемы, чем рассуждения Кураева и ничуть не более однозначны. И что если я хочу не утонуть в этих рассуждениях и добиться определенного метафизического, а уж тем более, политического результата, то мне нужно рискнуть. И не уподобляться Кураеву в изысканности, гибкости и недосказанности, а резать правду-матку. Или вообще помалкивать.
      Понимая, что читатель прав, я рискну. Окажусь подударным. Возможно, неверно понятым. Но рискну. И без обиняков заявлю о том, что является квинтэссенцией моей мысли, блуждающей, как и любая другая мысль человеческая, в весьма всегда запутанных метафизических лабиринтах.
      Вот в чем эта подударная квинтэссенция.
      1) Если после Второго пришествия возникает нечто, окончательно недоступное Богу («антиконсерваторское»), если это недоступное является недоступным не в силу свободы воли, а по другим причинам (свободы воли нет, ибо испытание завершено, уклоняться не к чему и так далее), то речь идет о ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ недоступности Богу некой территории. Фундаментально недоступная Богу территория, возникающая в конце метаистории, очень напоминает Предвечную Тьму. Мне возразят: «Вам напоминает, а нам нет». Так я же не зря согласился резать правду-матку, то есть говорить только о том, что это МНЕ напоминает, и ни о чем больше. Может быть, это не только мне напоминает вышеназванное. И тогда будет с кем «перестукиваться». Может быть, кто-то просто поверит моей интуиции. Но если я буду деликатнее и уклончивее, то мысль вообще уйдет в песок и непонятно будет, ради чего я весь этот разговор затеял.
      2) Фундаментально недоступное Богу и его «консерваторским» окончательным упражнениям — чье оно? Кто царь в этом втором царстве при том, что оно абсолютно темное? Почему наличие подобной экстерриториальности надо считать победой Бога, а не победой его антагониста, который, если верить Мильтону (не худший, между прочим, авторитет), только этой экстерриториальности и добивался:

По крайней мере, здесь свободны будем мы.
Всевышний здесь чертогов не возвел
И нас он не изгонит.
Мы править будем здесь… По мне же лучше
Царить в аду, чем в небе быть рабом.

      Христос, сошедший во ад, показал, что ад не экстерриториален. Теперь оказывается, что это была временная неэкстерриториальность. А в конце мечта о вечной и абсолютной экстерриториальности исполнится.
      3) Есть недоступное Богу царство, в котором изнывают (а собственно, почему изнывают?). Изнывают от нестерпимой для хард-рокера консерваторской музыки, к гармоничности которой не могут быть приобщены. А также от отсутствия хард-рока. Но если Богу это царство недоступно, то почему там не может быть хард-рока? А также пол-литры и всего остального? Там абсолютная пустота и абсолютная же глухота? Но если в этой пустоте что-то размещено, то она уже не абсолютная! И если это размещенное может как-то там существовать, то как оно будет существовать? Оно либо обесточено до конца, тогда оно не существует. И его просто нет. Оно истреблено, а не помещено в вечный ад. Либо оно существует и чем-то наделено. Но тогда все, чем оно наделено, в условиях недоступности Бога может быть как-то использовано.
      4) Картина, которую я подобным образом реконструирую по высказываниям Кураева, тяготеет, на мой взгляд, к системной (и именно системной) гностичности. Бог не всесилен. Есть ему окончательно неподвластная территория. Сущности фундаментально разнокачественны (одни наделены «консерваторской» способностью, другие ее абсолютным образом лишены). Понимаю, что способность была дана и, будучи неправильно использованной, отнята. Но понимаю и то, что полностью лишенное способностей существо не ощущает потери. «На нет и суда нет», — гласит народная мудрость.
      5) А главное — если в конце метаистории возникнет гностическая картина, то это ничем принципиально не отличается от ситуации, когда картина изначально гностическая. Смыслом же истории оказывается достижение гностичности. Это очень специфический смысл! А в сочетании с недоступным для Бога темным царством, в которое никогда не проникнет ни один луч света, приходится говорить о тотальной гностичности описываемой модели. Что Тьма над Бездной, что окончательное темное царство. Еще один духовный «наносдвиг» в ту же сторону— и окажется, что Бог вообще ни над чем не властен.Collapse )

Бог мистиков-4-2 (Мусульмане)

     Примерно восемьдесят лет спустя сходные переживания испытал, увидев Беатриче Портинари, молодой Данте Алигьери. Когда их взгляды встретились, юноша ощутил пылкий трепет души, которая, как ему показалось, воскликнула: «Вот пришел Бог сильнее меня, дабы повелевать мною».[42] С того мгновения Данте жил под властью любви к Беатриче, которая стала его госпожой «благодаря силе моего воображения».[43] Беатриче всегда была для Данте символом божественной любви; в «Божественной комедии» именно эта любовь привела его, после воображаемого путешествия через Ад, Чистилище и Рай, к видению Самого Бога. Идею поэмы внушили Данте мусульманские предания о восхождении Мухаммада на Небеса; можно не сомневаться, что вера в творческое вдохновение роднила итальянца с ибн ал-Араби. Данте не соглашался с тем, будто imaginativa лишь по-новому сочетает образы, почерпнутые из обыденного мира, как утверждал Аристотель. Для Данте взлеты воображения во многом объяснялись Божественным вдохновением:

Воображенье [imaginativa], чей порыв могучий
Подчас таков, что, кто им увлечен,
Не слышит рядом сотни труб гремучей,
В чем твой источник, раз не в чувстве он?
Тебя рождает некий свет небесный,
Сам или высшей волей источен.[44]

      На протяжении всей поэмы Данте последовательно очищает повествование от чувственных и зрительных образов: яркое, почти телесно ощущаемое описание Ада сменяется трудным, волнующим восхождением по горе Чистилища к земному Раю, где Беатриче попрекает поэта за то, что он видит в ней одну лишь внешнюю красоту; на самом же деле ему следует видеть в ней символ, олицетворение, уводящее от обыденного к Божественному. В рассказе о Рае словесные описания чего-то конкретного уже почти не встречаются; даже души праведников очерчены неясно — и это напоминает о том, что личное не может быть окончательной целью человеческих устремлений. Венчает поэму трезвый и рассудительный символический ряд, выражающий непостижимую возвышенность Бога, который пребывает вне всего, что только можно себе вообразить. Данте обвиняли в том, что «Рай» рисует чрезмерно холодный портрет Бога, однако именно эта абстрактность напоминает, что о Боге нам не известно в конечном счете ровно ничего.
      Ибн ал-Араби был убежден, что воображение — свойство, даруемое свыше. Вызывая у себя богооткровение, мистик порождает здесь, внизу, ту действительность, которая в более совершенной форме существует в мире архетипов. Пытаясь разглядеть божественное в других людях, мы предпринимаем попытку разоблачить подлинную действительность силой воображения. «Тварей Своих Бог создал как завесу, — поясняет ибн Араби. — Кто знает это, тот приближается к Богу, а кто видит тварей Его как реальное, тот отгорожен от Его присутствия».[45] Таким образом — и это вполне суфийский путь, — духовность, вначале ярко личностная, сосредоточенная на человеческом, в итоге привела ибн ал-Араби к сверхличностным представлениям о Боге. Образ девы оставался, однако, для него очень важным; он верил, что женщины — самое великое воплощение Софии, Божественной Премудрости, так как обладают даром вселять в мужчин любовь, которая в конечном счете означает любовь к Самому Богу. Это, нужно признать, типично мужской взгляд, но он, тем не менее, представляет собой попытку внести женское начало в религию Единого Бога, которого чаще всего мыслили как чисто мужскую сущность.
      Ибн ал-Араби не считал, что Бог обладает «объективным существованием». Несмотря на большой опыт в метафизике, он не верил также, что существование Бога можно доказать логическим путем. Самого себя ибн Араби любил называть учеником Хедра — так принято называть загадочного незнакомца, духовного проводника Мусы (Моисея), который принес израильтянам Закон свыше. Бог даровал Хедру «милосердие от Себя» и научил Своему знанию. Моисей просил у Хедра наставлений, но тот ответил, что не сможет их передать, ибо они выше религиозных переживаний Моисея.[46] Нехороши уже сами попытки понять умом религиозные «знания», не пережитые как личный опыт. Имя Хедр (Хидр), означающее, по-видимому, «Зеленый», подсказывает, что мудрость его вечно свежа и непрестанно обновляется. Даже пророк уровня Моисея не всегда в состоянии постичь эзотерические грани веры; так, согласно Корану, Муса быстро убеждается, что действительно не в силах «утерпеть» с Хедром, то есть понять его наставления. Смысл этого странного эпизода заключается, по всей видимости, в том, что внешние признаки религии далеко не всегда соответствуют ее духовным и мистическим составляющим. Многие люди, в том числе улемы, могут и не разобраться в суфийском исламе в духе ибн Араби. По мусульманскому преданию, Хедр — учитель всех, кого манит мистическая истина, а она всегда выше буквально понимаемых, поверхностных проявлений и существенно от них отличается. Хедр ведет своих последователей не к общепризнанным представлениям о Боге, а к иному Богу — субъективному в самом глубоком смысле этого слова.
      Фигура Хедра была не менее важна и для исмаилитов. Несмотря на то что ибн Араби относил себя к суннитам, учение его было очень близко исмаилитам и впоследствии вошло в их богословие — вот еще один пример того, что мистическая вера способна преодолевать рамки сектантских течений. Как и исмаилиты, ибн ал-Араби подчеркивал страстность (пафос) Бога, что резко расходилось с безучастностью (апатия) бога философов. Бог мистиков стремился к тому, чтобы Его познало всё сущее. Исмаилиты полагали, что существительное илах (бог) произошло от арабского корня WLH: «печалиться, тосковать».[47] Священный хадис вкладывает в уста Бога слова: «Я был сокровищем скрытым. Я пожелал, чтобы Меня узнали. И вот, сотворил Я мир, чтобы узнали Меня». Рационально обосновать тоску Бога невозможно; мы догадываемся о ней лишь потому, что знаем собственную тягу к исполнению заветных желаний и объяснению трагичности и мучительности жизни. Поскольку мы созданы по образу Божию, то и в этом должны походить на Него, наш высший архетип. Наше стремление к реальности, именуемой «Богом», свидетельствует, таким образом, о нашем сопереживании Его страстности. Ибн ал-Араби воображал, как одинокий Бог вздыхает от тоски, но этот печальный вздох (нафас рахмани) выражает не слезливую жалость к Себе. Вздохи Его — деятельная, созидательная сила, вызывающая к бытию весь космос; то же дыхание вдунуто в людей, ставших logoi — словами, изъясняющими Богу Его Самого. Из этого следует, что каждый человек — уникальная епифания Сокровенного Бога, являющая Его в особом, неповторимом выражении.
      Божественные logoi — это имена, которыми Бог Сам назвал Себя, полностью выразившись в каждой своей епифании. Бога невозможно свести к единичному человеческому выражению, так как божественная реальность неисчерпаема. Из этого следует, помимо прочего, что откровение Бога в каждом из нас уникально — и отличается от того, как Бог выразил Себя в бесчисленных людях, которые тоже суть Его logoi. Нам же дано познать лишь «собственного» Бога, поскольку выразить Его объективно мы не в силах; поэтому человек не способен постичь Бога таким, каким видят Его другие. Как утверждал ибн Араби, «для каждой твари Бог — лишь ее частный Бог, а цельного Бога она не вмещает». Он любил повторять известный хадис: «Размышляй о милостях Божих, но не о Его сущности (ал-Дхат)».[48] Вся реальность Бога непостигаема, и нам следует сосредоточиться на частном Слове, вложенном в наше собственное естество. Подчеркивая недостижимость Бога, ибн Араби часто называл Его ал-Ама, «Облако» или «Ослепление».[49] С другой стороны, посредством людей — logoi — Сокровенный Бог открывается и Самому Себе. Это двусторонний обмен: Бог желает, чтобы Его познали, и избавляется от чувства одиночества с помощью людей, в которых раскрывает Себя. Скорбь Непознанного Бога утоляется через Его Откровение в каждом из нас; посредством человечества Он познает Сам Себя. Справедливо и обратное: раскрываемый в каждой личности Бог тяготеет к Своему источнику и страдает от божественной ностальгии, которая проявляется в наших стремлениях.
      Божественное и человеческое — вот две грани Высшего Бытия, наполняющего жизнью весь космос. Такое прозрение довольно схоже с греческим представлением о Вочеловечении Бога в Иисусе, однако ибн ал-Араби не мог смириться с мыслью, будто беспредельная реальность Бога способна целиком воплотиться в одном-единственном, пусть и совершенном, человеке. По мнению ибн Араби, каждый человек является уникальным воплощением Божественного. Тем не менее, мыслитель ввел в свои построения и символ Совершенного Человека (инсан ал-камил), который во благо своих современников олицетворяет в каждом поколении тайну Откровенного Бога, хотя даже этот святой, разумеется, не вмещает в себе цельную реальность Бога и Его потаенную сущность. Пророк Мухаммад был, в частности, Совершенным Человеком своего времени и самым действенным символом Божественного.
      Такой самосозерцательный мистицизм призывал искать основу бытия в глубинах собственной души. Он лишал мистика той несомненной уверенности, которая характерна для более догматичной веры. Поскольку каждый человек воспринимает Бога по-своему, ни одна религия не в силах выразить божественную тайну во всей ее полноте. Объективной истины о Боге, с которой обязаны соглашаться все без исключения, тоже не существует: Бог выше любых личностных категорий, и потому высказывать предположения о Его действиях и склонностях просто недопустимо. Столь же неприемлем и всякий шовинизм, то есть убежденность в преимуществе родной веры над религиями других народов, ведь полной правды о Боге не знает ни одна вера. Ибн ал-Араби уважал другие религии, о которых упоминает Коран, и явил собой высший образец веротерпимости:

Душа моя вмещает всё —
Скит для монаха, капище для истукана,
Луга с газелями, Каабу верных,
И свитки Торы, и Коран.
Любовь — вот моя истинная вера:
Куда б ни повернул мой караван,
Она всегда со мной пребудет.[50]

      Для того, кто истинно верует в Бога, и синагога, и языческий храм, и церковь, и мечеть — места в равной мере родные, поскольку все они предназначены для искреннего восхваления Бога. Ибн Араби часто употреблял выражение «Бог, творимый верой» (халй ал-хакк фи'л-итикад); оно звучало бы оскорбительно лишь в случае, если бы речь шла о том «боге», которого люди «творят» в частных религиях и почитают как Самого Бога, однако подобный подход не приносит ничего, кроме нетерпимости и фанатизма. Не признавая такого идолопоклонства, ибн Араби советовал:


   Не прилепляйся к одной-единственной вере, иначе усомнишься в прочих и утратишь многие блага — и не познаешь тогда истины. Бог вездесущий и всемогущий; Он не ограничивает Себя одной верой, ибо сказано: «Куда б ни повернулись вы, лик Господа везде».[51] Всяк хвалит то, во что верует; его бог — его собственное творение, и, восхваляя его, он хвалит лишь себя. И потому хулит веру чужую, чего бы не делал, будь он справедлив, а причина неприятия его — в неведении.[52]

      Нам никогда не открывается иной Бог, кроме единичного Имени, которое проявилось и обрело овеществленное бытие в нас самих. По этой причине наше восприятие «личного Бога» неизбежно окрашено внушенным религиозным воспитанием. Однако мистик (ариф) знает, что этот «личный Бог» — просто «ангел», частный символ Божественного, и его ни в коем случае нельзя принимать за Саму Сокровенную Реальность. Мистик видит достоверное богооткровение в самых разных религиях. В отличие от Бога догматичных религий, который делил людей на противоборствующие лагеря, Бог мистиков стал для человечества объединяющей силой.
      Хотя учение ибн ал-Араби было слишком сложным для большинства мусульман, оно все же получило известность и среди простого народа. В XII–XIII вв. суфизм превратился из малочисленного течения в господствующее и преобладал почти на всей территории Исламской империи. Именно в этот период были основаны разнообразные суфийские братства (шарики), каждое из которых предлагало собственное толкование мистической веры. Суфийские шейхи пользовались огромным авторитетом в народе; их часто чтили как святых и превозносили, как шииты — имамов. То была эпоха политических переворотов: Багдадский халифат распадался, а исламские города один за другим опустошались ордами монголов. Людям нужен был новый Бог — близкий и сострадательный, в отличие от безучастного Бога файласуфов или Бога-законодателя улемов. Суфийская практика дхикр — произнесения Божественных Имен как мантры вплоть до наступления экстаза — распространилась далеко за пределами шарик. Дисциплина сосредоточенности, в сочетании с тщательно продуманными дыхательными упражнениями и позами, помогала людям обнаруживать Божественное присутствие в собственной душе. Высшие мистические состояния достигались далеко не каждым, но подобные духовные упражнения все же помогали людям избавиться от упрощенных, очеловеченных представлений о Боге и ощущать Его как сокровенную основу души. В некоторых братствах сосредоточение усиливали с помощью музыки и танцев, а их руководители-пиры становились в глазах людей настоящими героями.
      Больше других прославилось братство маулаввийа, чьих членов на Западе принято называть «кружащимися дервишами». Их методом сосредоточения был величавый и изящный танец. Кружась в танце, суфий сливался с происходящим и чувствовал, как разрушаются границы его личности, что позволяло получить представление об окончательном исчезновении (фана). Основателем этого братства был Джалал ад-дин Руми (ок. 1207–1273 гг.), которого ученики называли Маулана, «наш господин». Руми родился в Балхе (Центральная Азия), но позднее бежал от надвигавшихся монгольских войск в Конью (современная Турция). В его мистицизме можно видеть реакцию ислама на бедствия войны, вынудившие многих мусульман разочароваться в Аллахе. Идеи Руми перекликались с учением его современника ибн Араби, однако его прославленная поэма «Маснави», которую порой называют «Библией суфизма», была куда понятнее для простых людей и способствовала росту популярности Бога мистиков среди рядовых мусульман. В 1244 году Руми подпал под чары странствующего дервиша Шамс ад-дина, в котором видел Совершенного Человека своего поколения. Сам Шамс ад-дин считал себя новым воплощением Пророка и требовал, чтобы его называли Мухаммадом. Дервиш пользовался весьма сомнительной репутацией; известно, в частности, что он не соблюдал шариат, Священный Закон ислама, поскольку считал себя выше подобных мелочей. Вполне понятно, что учеников Руми тревожила столь безрассудная любовь наставника к Шамсу. После гибели дервиша от рук заговорщиков Руми долгое время оставался безутешен и еще больше времени отдавал музыке и танцам. В его воображении горечь утраты превратилась в символ Божественной любви — любви Бога к людям и тоски человека по Аллаху: сознательно или безотчетно, каждый из нас ищет утраченного Бога, смутно ощущая, что потерял связь с Источником собственного бытия.

Вы слышите свирели скорбный звук?
Она, как мы, страдает от разлук.
О чем грустит, о чем поет она?
«Я со своим стволом разлучена.
Не потому ль вы плачете от боли,
Заслышав песню о моей недоле.
Я — сопечальница всех, кто вдали
От корня своего, своей земли.
Я принимаю в судьбах тех участье,
Кто счастье знал, и тех, кто знал несчастье.
Я потому, наверно, и близка
Тем, в чьей душе и горе, и тоска».[53]
      Считалось, что Совершенный Человек вдохновляет простых смертных на поиски Бога, и Шамс ад-дин пробудил в Руми поэзию «Масна-ви», где тот передал всю боль разлуки и одиночества.

      Как и другие суфии, вселенную Руми считал теофанией мириадов Имен Бога. Одни из них выражали Его гнев и суровость, другие — милосердие как неотъемлемое свойство Божественного естества. Мистик вовлечен в непрестанную борьбу (джихад), чья цель — умение видеть в сущем лишь сострадание, любовь и красоту Бога, а прочее отбрасывать. «Маснави» призывала мусульманина открыть для себя высшие измерения жизни человека и научиться замечать таящуюся за внешней видимостью сокровенную реальность. Эгоизм ослепляет нас и не позволяет видеть глубинную тайну вещей, но, однажды прорвавшись к ней, мы перестанем быть одинокими, отрезанными от единства и сольемся с Основой всего сущего. Руми тоже утверждал, что Бог открывается исключительно в субъективных переживаниях. Напоминая об уважении к представлениям других людей о Божественном, Руми рассказывает забавную историю о Моисее и пастухе. Однажды Моисей случайно подслушал, как некий пастух обращается к Богу с простодушной молитвой, в которой высказывает желание во всем служить Богу — стирать Ему одежду, выискивать вшей, целовать руки и кормить перед сном. Молитва пастуха заканчивалась словами: «Вспоминая о Тебе, не могу вымолвить ничего, кроме а-а-ах и о-о-ох». Моисей пришел в ужас, а затем набросился на пастуха с упреками. Неужто он не соображает, с кем говорит?! Бог — Творец Небес и земли, а он болтает с ним, будто с родным дядькой! Пастух горько каялся и, безутешный, ушел замаливать грех в пустыню. Но тут уже Господь сурово отчитал патриарха: Ему нужны не заученные фразы, а искренняя любовь и смирение. Не существует единственно верного способа высказываться о Боге:

Что плохо для тебя, Ему приятно,
Что яд для одного, другому — мёд.
Кто чист, а кто нечист, кто празден иль усерден,
Меня тревожит мало, я на это не смотрю.
Молитвы лучше или хуже не бывает:
Индус Мне молится, как молятся индусы,
Дравид исламский — как ему привычно.
Но оба Меня хвалят, оба — верно.
Не в правильных молитвах Моя слава,
А в том, что молятся! Не слышу даже слов
Произносимых, нужно лишь смиренье.
И Настоящее — вот в этом простодушье,
А не в словах! Забудь красивый слог,
Мне страсть нужна, горенье!
Будь же другом Пылающей души своей,
И пусть сгорят и мысли и слова![54]
      Всякие речи о Боге столь же абсурдны, как и молитва того пастуха, но когда верующий устремляет свой взор сквозь покровы к истинной природе вещей, он обнаруживает несостоятельность человеческих предрассудков. (с) Армстронг "История Бога"  Далее: http://uehlsh.livejournal.com/168691.html